(Окончание рассказа. Начало в номере «МК» от 21 августа 2026 г.)
— Спервоначалу убила мужа, Петра III, внука Петра Первого, укоренила крепостное рабство, устроила из царских апартаментов бордель… — уловив в повадке жены закипающее бешенство и спохватившись, он поспешно закругляется: — Состояла в переписке с лучшими философскими умами Европы, очаровала Дидро и Вольтера, она и пьесы сочиняла — сама или помогали обласкиваемые придворные поэты? Конечно, великая притвора, обвела вокруг пальца всех и вошла в историю просвещенной монархиней.
Увлекшись красноречием, поддавшись соблазну свободного риторического полета, учитель предпринимает крутой вираж и заходит в новое пике:
— Горбачев — это Петр Первый ХХ века, преемник его реформ, светоч ХХ века: расширил распахнутое Петром окно международного общения. Ездил с женой…
— Без нее шагу не мог ступить!
— …в турпоездки, сравнивал тамошнюю жизнь с бытом земляков-ставропольцев и спрашивал себя: почему им нельзя как в Скандинавии?
Спонтанно преподанный урок (урок неприемлемого антагониста!) провоцирует ледяную иронию:
— Потуги Горбачева сравнимы с представлениями Хрущева о коммунизме: чтоб колбасы хватило на всех — этот примитив Никита Сергеевич считал пределом мечтаний. До Петра Первого Горбачеву как до Луны, Венецию на болотах не построил…
— Хрущев и Горбачев не рубили несогласным с ними головы, не сажали на кол беременных, как Иван Грозный!
— Не пьянствовали, как Ельцин! Тоже немалый плюс!
— Горбачев расширил распахнутое Петром окно международного общения. Освободил страну от цепенящих оков коммунистической диктатуры.
— Хочешь сказать, Октябрьская революция перемолола исконно русский общинный, патриархальный уклад богоносной державы и к власти пришли грабители-разрушители? — взрывается жена. — Реформ без насилия не бывает! Петр Первый недалеко ушел от Ивана Грозного, самолично рубил головы стрельцам и вздергивал беременных баб на дыбу. Упаивал вусмерть фрейлин и министров!
— Чтоб у них развязались языки, вызнавал подноготные мысли и животные инстинкты.
— Замечательные методы добывания правды!
— Лучше, чем на допросах в подвалах Лубянки!
— Вот и спрашивается: нужны ли реформы ценой таких жертв? И нужны ли они вообще? Потому что между дыбой, колом и европеизацией прямая связь!
— Какая?
— Та, что крайности и противоположности уживаются в одной аномально дефективной голове! Деформированный, я бы даже сказала, дефективный мозг — исток мировых пертурбаций и катаклизмов. Одно без другого невозможно. Затея с бритьем бород на европейский лад — унизительная и глупая процедура! Только сумасшедший мог ее насаждать!
Учитель предпочел бы этого не слышать. И он притворяется, что не слышит. Но не выдерживает и выплескивается:
— Петр Великий отправлял юных русских флотоводцев, в просторечии гардемаринов, будущую гордость России, обучаться морскому ремеслу в Англию, а не в Китай, не в Иран и даже не в Северную Корею!
Учитель наддает:
— Рядовые граждане вроде меня платят за свои ошибки своими жизнями, правители вроде Ивана Грозного заставляют платить за свои ошибки подданных. Твоя оценка моих суждений непрофессиональна! Как и твоя характеристика последнего русского самодержца: Николай Второй был серый, никчемный, довел Россию до краха. А были рядом яркие личности — Столыпин и Витте, но низвергал их. Вот и поплатился. Истязатель всегда превращается в жертву.
— Это ты, что ли, Столыпин? Ты, что ли, жертва? Сам ты серый! Сам ты никакой. Не пробился даже в завучи, сидишь на нищей ставке! — визжит жена. И хватает подвернувшийся под руку молоток: утром учитель вколачивал в стену гвоздь и не убрал инструмент. Молоток летит ракетой «Томагавк», бедняга, к счастью, успевает увернуться. Уже не дерзко он шепчет:
— Мешало Хемингуэю проживание в Париже и участие в Испанской войне оставаться американским писателем? А русскому художнику Александру Иванову, обосновавшемуся в Италии и создавшему великое полотно «Явление Христа народу», быть русским живописцем?
Заведующая кафедрой лепит в ослеплении и целясь по больному, вне парламентской толерантности, но в русле женской логики:
— Гоголь был очарован Италией, пусть бы оставался в бархатной Лигурии, глядишь, протянул бы дольше, чем в сыром, промозглом климате. Но от импотенции и там бы не излечился! Столыпина застрелили, потому что жена не успела укокошить его до выстрела в Киеве, молотка поблизости не нашлось! Вон из дома! Пока не пришибла!
Бунтарь готов и не готов к примирению. Он бросает в пространство:
— Каким надлежит быть руководителю, отцу нации? Миссия пастыря — слиться с возлюбленной челядью. Легенда о старце Федоре Кузьмиче, то бишь царе Александре Первом, убежавшем от трона и отправившемся замаливать грехи в Сибирь, до сих пор смущает умы — потому что отвечает народным чаяниям! Ушел, как Лев Толстой из Ясной Поляны, поражал скромностью, предавался монашеской аскезе, затворнически длил молитвенный подвиг — в глуши, пользуясь гостеприимством сердобольных соотечественников, наставлял их — не с амвона, не с трибуны, а по-житейски, обыденно, как надлежит блюсти себя: не воровать, не убивать, не клеветать, не обижать и не обирать, делиться последними крохами…
Жена обессиленно машет пятерней.
Муж невменяем:
— Россия религиозна. Население, как известно, богоносно. Те, кто взорвал храм Христа Спасителя и разрушил тысячи других церквей, служили не Богу! Да, в каждом, даже самом выдающемся, правителе наличествуют темные стороны и пугающие начала, речь о безошибочном внутреннем компасе раздираемой конфликтами личности. Куда он влечет массы? К свету или во мрак? Перевешивает позитив или зашкаливает негатив? Или разверзается пустота, ничего не содержащая, цепенящая, засасывающая, как воронка, целые поколения? Послереволюционная ленинско-сталинская селекция не ограничилась расстрелом царской семьи, развернулась во всю мощь недообученных мозгов, привела к торжеству маловразумительных брежневских управленцев, ничего не смысливших ни в экономике, ни в культуре! И это ведь традиционная повторяемость: после убийства Александра Второго начатые им преобразования были свернуты и надолго забыты. Россия была отброшена назад. При выстреле, говорят военные спецы, происходит так называемая отдача: пушка дергается вспять, приклад бьет в плечо, револьвер встряхивает держащую его длань. С нашей страной случились и это «вспять», и этот «удар», и «встряска». Следовало терпеливо встраиваться в мировую экономику, платя за эту предоставленную более развитыми странами возможность природными богатствами, в изобилии отпущенными и бесцельно расходуемыми. Могло получиться. Был шанс. Вместо этого порвали связи. Потому что уничтожена вместе с никаким царем когорта образованных, нетривиально мыслящих подданных! Выслали умных на пароходе за ненадобностью ума. Горе от ума продолжается!
Жена стискивает виски. Идет искать таблетки. У нее мигрень.
— У кого средства, тот и распоряжается пароходами, реформами и всем остальным, — резюмирует она, запивая пилюлю минеральной водой из холодильника. Извлекает из морозилки лед и прикладывает ко лбу. — Реформы гроша не стоят, если нет гармонии в семье!
Учителю нечем крыть. Потоптавшись на устилающем пол ворсистом ковре, он ретируется в прихожую. Жена не преследует его. Она великодушна и знает: деваться учителю некуда. Его «однушка» в глухомани сдана внаем и приносит лепту в общий бюджет. Ночевать на вокзале — иллюзорное спасение: он пробовал примастыриться в зале ожидания Белорусского и Курского, ходил на уроки невыспавшийся и небритый, но подкосило, что не было условий выстирать рубашку и погуторить с физруком.
Свернувшись калачиком на подстилке, купленной в благословенные незапамятные мирные дни для издохшего впоследствии песика, учитель тревожно, помня о судьбе Столыпина и просвистевшем над ухом молотке, задремывает.
Ваш комментарий будет первым